>> << >>
Главная Выпуск 29 Воспоминания об Эпохах
Воспоминания об Эпохах

Роман-воспоминание Анатолия Рыбакова. Отрывок, в котором говорится о встрече с Иосифом Бродским

М. : Вагриус, 1997
Июнь 2020

Воспоминания автора самого популярного романа конца двадцатого века ДЕТИ АРБАТА о встречах с Иосифом Бродским поражают не меньше, чем сам роман. И раскрывают неизвестные стороны характеров великих людей, меняющие о них представление

 

Рыбаков Анатолий Наумович. Роман-воспоминание. – М. : Вагриус, 1997. – 384 с. : портр., ил.


 

 Рыбаков, Анатолий Наумович — Википедия

Когда я писал «Страх», секретные архивы еще не были открыты. Я пользовался теми же источниками, что и при работе над «Детьми Арбата»: официальной литературой и рассказами участников событий тех лет.

Позвонил мне Виктор Николаевич Ильин, бывший многие годы оргсекретарем Московской писательской организации, ее истинным и полновластным хозяином. Ильин приходил на службу ровно в девять, уходил не ранее шести, на обед не отлучался, заваривал в кабинете чай, запивал принесенные из дома бутерброды, исполнительный чиновник с хорошими связями в партийных и советских кругах, в аппарате КГБ, где проработал всю жизнь, дослужившись до генерала. Однако в конце войны или сразу после войны его самого посадили, держали в тюрьме, потом отправили на какое-то строительство за то,  что предупредил своего друга о возможном аресте. После XX съезда он вернулся в Москву, и Поликарпов, тогдашний руководитель Союза писателей, взял его на работу во вновь созданную Московскую писательскую организацию.

Ильин позвонил мне, уже будучи на пенсии.

— Зашел бы, посидим, поговорим.

Знает много. Я поехал к нему на Ломоносовский проспект. Ильин провел меня в кабинет, открыл дверцы книжного шкафа:

— Видишь?

Это были книги московских писателей с дарственными надписями: «Дорогому Виктору Николаевичу...»

— Только ни одной твоей нет...

Мы сели.

— Не думай, я не обижаюсь, цену этим подаркам-

знаю. За глаза-то как меня называли? «Генерал», «кагэбист», так ведь?

— Разве ты им не был?

— Был. Не отрицаю. Всю жизнь прослужил. Честно служил. Как коммунист. Много чего видел, но веры не терял. За это и поплатился. Знаешь мою историю?

— Слыхал.

— И сейчас веры не теряю. Потому так высоко ставлю твой роман, он все во мне перевернул. В органах всякое приходилось читать, сам понимаешь, все было доступно. Но ты ткнул в то самое место, откуда росла эта опухоль. Удастся ее удалить, как думаешь?

— Надеюсь.

— Говорят, продолжение пишешь. Какие годы?

— Те же. Тридцатые...

— Знакомое время. Наше ведомство присутствует?

— Конечно. Процессы Зиновьева, Бухарина... Дело Тухачевского...

— Какими материалами пользуешься?

— Тем, что было опубликовано... Стенограммы судов...

— Мало!

Он поднял на меня глаза, по его взгляду я понял: решение принял.

— Я работал в центральном аппарате, в секретно-политическом отделе, все это проходило через нас. Отвечу на любые твои вопросы. При двух условиях: никаких магнитофонов, и на меня, как на источник информации, сможешь сослаться только после моей смерти, если, конечно, при этом не пострадает моя семья, это на твоей совести.

Мы встречались с Ильиным несколько раз, говорили помногу часов. Он очень мне помог. Знал работников НКВД того времени, их биографии, слабости, сильные стороны, знал механику работы этого учреждения, вспоминал отдельные ситуации, подробности, детали, которые были необходимы для моей работы.

Уже после публикации романа «Страх», вернувшись из заграничной поездки, я узнал, что Ильин погиб — попал под машину, переходя улицу.

С 1988 года начались наши с Таней зарубежные поездки

 

Путешествия наши описывать не буду. Таня еще успевала кое-что посмотреть, мой же день был расписан с утра и до позднего вечера: интервью газетам одно за другим, с перерывом в пять, десять минут, выступления по радио, телевизионные съемки, встречи с читателями в книжных магазинах, официальные приемы — все это в нескольких главных городах каждой страны. Издатель, приглашая автора, выжимает из него для рекламы все мыслимое и немыслимое.

Остановлюсь лишь на двух странах — Франции и США, связанных с работой над двумя следующими книгами Арбатской трилогии — романами «Страх» и «Прах и пепел».

Во Францию приехали из Италии. Перед Италией были в Англии, а после Франции предстояла поездка в Германию на книжную ярмарку во Франкфурте-на-Майне и в Голландию. Оттуда домой, где мы не были два с половиной месяца.

В Париж прилетели в середине сентября 1988 года, поселили нас в пяти минутах ходьбы от моего издательства «Альбен Мишель», в гостинице «Ленокс», вблизи бульваров Распай и Монпарнас.

Руководила моей программой Люся Катала — директор отдела русской литературы. Вместе с мужем — Жаном Катала и Антуанет Рубишу (из семьи Набоковых) Люся перевела на французский «Детей Арбата».

Жан Катала перед войной работал во Французском посольстве в Эстонии. В 1940 году советские войска заняли Прибалтику. Жана, в числе других французов, отправили в лагерь в Мордовию, затем перевели в Казахстан и освободили только в конце сорок второго года, после установления Советским Союзом официальных отношений с правительством Де Голля. Жан работал сначала во французском представительстве в Москве, потом занялся журналистикой, по-русски говорил хорошо (в лагере языку быстро обучаются), в 1949 году познакомился с Люсей, бывшей юной фронтовичкой, успевшей к тому времени получить диплом Института иностранных языков, знаком

 

Люся Катала много делает во Франции для русской литературы: издательство «Альбен Мишель» за последние годы выпустило более 70 книг современных русских авторов. Это — заслуга Люси, мимо ее внимания не проходит ни один стоящий автор. Очаровательная женщина, умница, энергичная, благожелательная, встретила нас на аэродроме, доставила в гостиницу, а вечером привезла к себе домой, познакомила с Жаном. Его лицо нельзя забыть — аристократическое, с пронзительными глазами, он был очень артистичен в своем черном бархатном пиджаке. Русское гостеприимство Люси нравилось ему. Жан умер пять лет назад.

Люся устроила нашу поездку в Озуар-ла-Ферер, в дом, ранее принадлежавший знаменитой русской певице Плевицкой и ее мужу генералу Скоблину, — оба были агентами советской разведки. Скоблин (одновременно и немецкий агент) по заданию НКВД через шефа СД Гейдриха организовал изготовление в Германии фальшивых документов за подписью Тухачевского, позволивших Сталину истребить 40000 лучших командиров Красной Армии.

Мы проехали по узким уличкам этого маленького городка с двухэтажными домами, с непременными чугунными резными решетками на балкончиках. Поглядели на деревянную православную церковь без купола, с крестом на коньке крыши и иконой на фасаде, построенную на пожертвования русских эмигрантов, перед войной тут жило двести семей. В доме Плевицкой—Скоблина сменилось пять владельцев. Новый хозяин перестраивал подвал и обнаружил там тайник Скоблина, впрочем, пустой. Таня сделала в блокноте наброски: ограда, калитка, фонари, крыльцо, дверь сбоку, в кухню, откуда заходила кухарка.

Осмотрел я и другие места, где будут действовать мои герои. Поездка в Париж оказалась для романа полезной.

Прожили мы в отеле «Ленокс» больше месяца, на углу, в газетном киоске, покупали газету «Русская мысль». Меня там поругивали, не могли примириться с тем, что советский писатель написал сенсационный антисталинский роман.

Как-то Таня вернулась без газеты — не поступила в продажу.

В тот вечер я выступал в Институте славянских языков. Зал полный. Эмигранты разных поколений, русские писатели — Андрей Синявский с Марией Розановой, сотрудники «Русской мысли», профессора Института.

После моего рассказа о положении в Союзе, перестройке, истории написания романа начались вопросы. Первый:

— Как вы относитесь к поэту Иосифу Бродскому?

Воцарилась тишина — все ждали моего ответа. Вопрос неожиданный — с чего вдруг Бродский, почему так интересно мое мнение о нем?

Конечно, о мертвых — или хорошо, или ничего. Но я рассказываю о том времени, когда Бродский был жив. Я не любил его. Никогда о том не говорил, но сейчас, «подводя итоги», могу сказать.

В конце шестидесятых годов одна ленинградская дама приехала ко мне на дачу с Бродским. То ли хотела продемонстрировать Бродскому свои «переделкинские» связи, то ли показать мне, какие у нее знаменитые знакомые: Бродского тогда только освободили, чему предшествовала шумная кампания в его защиту.

Бродский читал стихи, откровенно говоря, мне мало интересные, что делать, наверно, я слаб в поэзии. Однако слушал внимательно и предложил Бродскому поговорить о нем с Твардовским.

Он гордо вскинул голову:

— За меня просить?! Они сами придут ко мне за стихами.

Парень, травмированный судом, ссылкой, вот и защищается высокомерием от несправедливостей мира. Простительно.

Я заговорил о Фриде Вигдоровой. Хрупкая, похожая на подростка, очень болезненная, но поразительно мужественная, Фрида, узнав о суде над Бродским, поехала в Ленинград и стенографически записала процесс. Эта запись была издана в Самиздате, разошлась по всему миру и сыграла громадную роль в защите и освобождении Бродского. Но напряжение, связанное с теми событиями, окончательно подкосило Фриду, вскоре, совсем еще молодой, она умерла. Мне казалось, что разговор о ней смягчит Бродского.

Однако, буркнув в ответ что-то пренебрежительное, Бродский предложил почитать еще стихи.

Я был поражен.

— Как вы можете говорить о Вигдоровой в таком тоне? В сущности, она вас спасла... Вас спасла, а сама умерла.

— Спасала не только она, — ответил Бродский, — ну, а умерла... Умереть, спасая поэта, — достойная смерть.

— Не берусь судить, какой вы поэт, но человек, безусловно, плохой. — Я поднялся и ушел в кабинет.

Гостям пришлось ретироваться.

Бродского я больше не видел и стихов его не читал.

Но здесь, в Париже, в Институте славянских языков, рассказывать эту историю не хотелось. Ответил так:

— Я — старый человек, вырос на Пушкине, Лермонтове... Новая поэзия мне, наверно, недоступна. Как поэта я Бродского не знаю. Но моя жена, мои друзья говорят, что он очень одарен. У меня нет оснований им не верить, и я присоединяюсь к их суждению: Бродский — талантливый поэт.

В ответ — аплодисменты. «Вот как здесь любят и ценят Бродского», — подумал я.

Поздно вечером мы вернулись в отель. Таня протянула мне номер «Русской мысли».

— Купила утром, не хотела тебе показывать. Газета от 23 сентября 1988 года, заметка: «Иосиф Бродский в Копенгагене». «Вопрос:

— Что вы думаете о публикации книги Рыбакова «Дети Арбата»?

Бродский:

— Что я могу думать о макулатуре?

Вопрос:

— Но ведь книга пользуется фантастической популярностью?

 Бродский:

— Разве так редко макулатура пользуется популярностью?»

Не забыл, значит, Бродский нашей встречи в Переделкине. Прочитай я его интервью утром, вечером в Институте славянских языков наверняка и я бы ее припомнил. Но я газеты не читал, а публика в зале прочитала. И на вопрос о Бродском ждали от меня другого ответа. Оттого и аплодировали. Наверное, Таня поступила мудро.

В Институте после встречи подошла ко мне вдова писателя Осоргина, спросила про Арбат, про Сивцев Вражек. Голос тихий, печальный, в глазах — тоска. Я сказал ей:

— Книги вашего мужа будут скоро читать в России.

Она промолчала, видимо, ни во что уже больше не верила. И я в который раз подумал о том, как трагична судьба моей страны, лишившей родины миллионы людей: до революции, после нее, во время второй мировой войны, в семидесятых и восьмидесятых годах, в теперешнее время, когда уезжают люди из стран так называемого СНГ. Я встречался за границей со многими русскими писателями и был убежден: зарубежная русская литература должна вернуться на родину. Где бы ни жил русский писатель, каковы бы ни были его политические взгляды, его книги принадлежат русской культуре.

Искусственно созданный в СССР Союз писателей тем временем разваливался. Реакционное крыло сосредоточилось в Союзе писателей РСФСР, возглавляемом Юрием Бондаревым. Писатели — сторонники реформ создали объединение «Апрель», названное так в честь апрельского пленума ЦК, положившего начало перестройке. И вечера устраивали, и журнал выпускали, однако носило это характер скорее политический, чем литературный.

Назрела необходимость создать то, что есть в каждой цивилизованной стране — ПЕН-клуб, единственную в мире демократическую писательскую организацию.

В предшествующие годы мы этого права были лишены — в стране существовала цензура, это противоречило

основополагающему принципу ПЕН-клуба — свободе творчества. Это препятствие устранено. Шестьдесят два наиболее авторитетных писателя, представляющих все жанры литературы, вошли в организационный комитет русского

ПЕН-клуба.

Однако для придания ему официального статуса требовалось разрешение властей и прием нашего ПЕНа в Международный ПЕН-клуб.

Первую задачу взял на себя секретарь Союза писателей СССР Владимир Васильевич Карпов и, как у нас говорят, «пробил это дело»: получил принципиальное разрешение властей. Вторая задача легла на делегацию, выехавшую в мае 1989 года на 53-й конгресс Международного ПЕН-клуба в город Маастрихт (Голландия). Поехали: Андрей Битов, Игорь Виноградов, Фазиль Искандер, Анатолий Рыбаков, Владимир Стабников. Многие члены Международного ПЕН-клуба сомневались в истинности новой российской демократии, некоторые даже рассматривали наш ПЕН-клуб как «троянского коня» коммунизма, предназначенного разрушить изнутри движение ПЕН. Это препятствие надо было преодолеть.

Выступая от имени делегации 10 мая на пленарном заседании конгресса, я сказал (излагаю в сокращении):

«Преобразования в нашей стране начали литература, искусство, печать...

Воздействие художественного слова на жизнь общества — процесс длительный, измеряемый иногда жизнью поколений... Русская литература второй половины восьмидесятых годов подала пример мгновенного воздействия на перемены в жизни в громадной, почти 300-миллионной стране... Это были произведения советских авторов, десятилетия пролежавшие в столах их создателей или изданные за границей и только сейчас дошедшие до советского читателя.

...Великая русская литература всегда была частью мировой культуры, вошла в духовную жизнь многих народов, так же как литература других стран прочно вошла в нашу жизнь. Теперь мы хотим присоединиться к международному литературному движению, которое представляет ПЕН-клуб. Мы полностью разделяем его идеалы и принимаем

на презентации «Детей Арбата». Побывали почти во всех странах Европы и несколько раз в США.ство закончилось женитьбой. Но Люсе долго не давали выезда из Союза, перебрались они во Францию только в 1972 году.
==================
Информация об авторе самого популярного романа конца 20 века Анатолии Рыбакове для молодежи, о романе не слышавшей

Биография

Рыбаков Анатолий Наумович электронные книги, биография.

Анатолий Рыбаков родился 1 (14) января 1911 год в еврейской семье. Отец — инженер-технолог Наум Борисович Аронов (1885—1963), мать — Дина Абрамовна Рыбакова (1890—1959), уроженцы Сновска[6][7]. В автобиографии писатель местом рождения указывал Чернигов. Согласно другим источникам, он родился в селе Держановка (ныне Носовского района Черниговской области), где его отец служил управляющим на винокуренном заводе местного помещика Харкуна. В советское время Н. Б. Аронов продолжал работать на винокуренном производстве, автор монографий и учебных пособий по пивоварению, публикаций по технологии солодового молока, изобретений[8][9].

С 1919 года жил в Москве, на Арбате, д. 51. Учился в бывшей Хвостовской гимназии в Кривоарбатском переулке. В этой же школе и в это же время учился Юрий Домбровский. Восьмой и девятый классы окончил в Московской опытно-показательной школе-коммуне (сокращённо — МОПШКа) во 2-м Обыденском переулке на Остоженке. Школа возникла как коммуна комсомольцев, вернувшихся с фронтов Гражданской войны.

По окончании школы работал на Дорогомиловском химическом заводе грузчиком, потом шофёром.

В 1930 году поступил в Московский институт инженеров транспорта. В 1933 г. был исключён из комсомола и института, затем временно восстановлен (после обращения к А. Сольцу).

5 ноября 1933 года арестован и Особым совещанием коллегии ОГПУ осужден на 3 года ссылки по статье 58-10 (Контрреволюционная агитация и пропаганда). По окончании ссылки, не имея права жить в городах с паспортным режимом, скитался по России. Работал там, где не надо заполнять анкеты, однако с 1938 года по ноябрь 1941 года был главным инженером Рязанского областного управления автотранспорта.

С ноября 1941 по 1946 год служил в Красной Армии в автомобильных частях. С июля 1942 года участвовал в боях на различных фронтах, начиная от обороны Москвы и кончая штурмом Берлина. Последняя должность — начальник автослужбы 4-го Гвардейского стрелкового корпуса (8-я гвардейская армия), звание — гвардии инженер-майор. За отличие в боях признан не имеющим судимости. В 1960 году полностью реабилитирован.

С 1989 по 1991 год Анатолий Рыбаков был президентом советского ПЕН-центра, с сентября 1991 года — почётным президентом российского ПЕН-центра. С 1991 года занимал должность секретаря правления Союза писателей СССР. Почётный доктор философии Тель-Авивского университета (1991).

А. Н. Рыбаков умер во сне, 23 декабря 1998 года в Нью-Йорке. За полгода до этого он перенёс операцию на сердце. Похоронен 6 января 1999 года в Москве на Новокунцевском кладбище.

Добавить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
Войдите в систему используя свою учетную запись на сайте:
Email: Пароль:

напомнить пароль

Регистрация